parisian

Русская философская поэзия: Маршак

Сейчас будет очень много слов, но ничего не сделаешь, я должна это пересказать. Хотя М.С. не очень любит, когда я его пересказываю, он говорит, что это мои слова (выбор слов) и моя интонация. Но я так сразу и говорю: я пересказываю:
М.С.: Я по ночам разговариваю с разными людьми, спорю с ними о чем-то, что-то им рассказываю. Сегодня я разговаривал с одной дамой, которая написала книгу "Русская философская поэзия".
- Это про Тютчева с Баратынским она писала, как водится?
- Нет, подождите. Я ей объяснял, что нужно писать "натурфилософская". Но я ей там сказал, что очень важно определиться с предметом.
- Ну да. Это ж, как правило, иллюстрации (Пумпянский, вот это все).
- Нет, подождите. Я приведу пример. Вот стихи Маршака "Человек сказал Днепру..". Это же детские стихи. Ну если прочесть их в детской книге детского писателя, правда? Ну или публицистика (они и в газете печатались). Но вот я разбирал архив Маршака вместе с его сыном Иммануэлем. Он удивительный человек...
длинное отступление об Иммануэле Самуиловиче, который писал почерком неотличимым от самого Маршака (но я помню по другим рассказам, что там все семейство писало этим почерком) и любил дописывать его стихи. Причем он воспринимал это так, что он готовит их к печати.
- Жуковский такой.
- Подождите, про Жуковского тоже скажу. Иммануэль был очень хороший физик. Очень хороший. Но вот разбирали мы вместе архив. А Маршак много раз переписывал одно и то же. Т.е. он был блестящий версификатор и сразу писал стихотворение от начала и до конца. А потом к нему возвращался и переписывал. А вот к этому стихотворению (Разговор с Днепром) был приложен листок (метафорически можно было бы сказать "приколот") с коротким верлибром, скорее всего, переводом с английского:
Человек сказал мирозданию
- И все-таки я существую!
- Ну и что с того, сэр, - ответило мироздание. -
Меня это ни к чему не обязывает.
Это я тоже пересказываю по памяти, а у Мирона память лучше, чем у меня. Но зато я вспомнила, что читала короткие стихи такого жанра, и одно из них, лимерик Рональда Нокса, приводит Рассел как иллюстрацию в главе о Беркли:
"Богу должно показаться чрезвычайно забавным,
Если он обнаружит, что это дерево
Продолжает существовать
Даже тогда, когда нет никого во дворе".
Ответ:

Дорогой сэр,
Ваше удивление странно:
Я всегда во дворе,
И вот почему дерево
Будет существовать,
Наблюдаемое
Вашим покорным слугой Богом.

Тут Мирон согласился, что да, есть такой английский жанр - короткие философские эпиграммы, и опять же вспомнил переводы Маршака (там две эпиграммы на Ньютона и Эйнштейна, соответственно, Поупа и Сквайра, - там еще "но сатана недолго ждал реванша..." итд.).
Да, так про Жуковского. У Жуковского, сказал Мирон, есть шуточное стихотворение (я так и не смогла найти), где простак-иностранец задает разные вопросы, а ему на все вопросы отвечают одним словом (что-то вроде нихтферштейн, но иначе, как бы перевранный английский). Так вот Маршак по этой схеме написал стихотворение "Кто он?". Там иностранцу на все вопросы отвечают непонятным словом "Комсомол".
Но все-таки про "Разговор с Днепром". Я вспомнила, разумеется, давнюю заметку m_bezrodnyj про Маршака и Шевырева ("Море спорило с Петром: Не построишь Петрограда..."). Кстати, она так и называлась в ЖЖ "Книги нашего детства". И заметка эта, по всей вероятности, вошла в "Короб третий", который МВ недавно прислал в подарок МС. Но у Мирона резко упало зрение, и он теперь не может читать бумажные книги. Так что я пересказала... как тот Рабинович.
parisian

беседы про Тычину - 2

я вспомнила десятилетней давности разговор здесь о советском Тычине: вчера в других декорациях, но с теми же участниками (проф.Грабович, t_sz) он возобновился. Грабович говорил, что у нас "нет инструментария" для анализа этих стихов, и на этот раз он помянул не "Чернигів" и не "Партія веде", а "Шаблю Котовського". Мы тогда говорили о "голосах", о том, как Тычина, подобно Блоку в "Двенадцати", пытается их уловить и в них раствориться, что там в стихах, возможно, прием, похожий на платоновскую прозу, но с той разницей, что для Тычины это был следующий шаг и слом, отказ от себя, забвение себя, минус-прием, короче говоря. А сегодня вдруг все это сложилось со статьей Сергея Зенкина в последнем НЛО о "злокачественном мимесисе". Т.е. да, аналитический инструментарий буксует, это такой социально-поэтический мимесис.
И да, правильно ли я понимаю, что "Шабля Котовського" это "идиллия Фосса" на новый лад?
parisian

В копилку "выдуманного мифа"

посвящается А.Б.Пеньковскому

А Нинета в треуголке,
С вырезным, лимонным лифом,
Обещая и лукавя,
Смотрит выдуманным мифом.
Словно Тьеполо расплавил
Теплым облаком атласы...
На террасе Клеопатры
Золотеют ананасы.
parisian

протомск

лет десять назад на Пушкинских чтениях в Тарту представитель славной томской школы произнес зажигательный доклад о том, что Импровизатор из "Египетских ночей" был беглым карбонарием. Для этого действие ЕН пришлось перенести на начало 1820-х (несмотря на животрепещущие темы из Брюллова и Сильвио Пеллико), жандарма у дверей сделать представителем "политического сыска", т.е. учредить III отделение лет на пять раньше, чем оно явилось, в общем много ерунды наворотить. На все на это представителю томских филологов было немедленно указано, и представитель молча принял во внимание. Ведь казалось бы, против исторических фактов не попрешь.
Но не прошло и 10 лет, как именно эту чудесную историю о беглом мятежнике и "политическом сыске" нам излагают в толстой монографии, изданной в Салерно доверчивыми итальянцами.
parisian

Ты знаешь край

очень похоже на то, что "Песня Миньоны" со счастливо найденной однажды Жуковским формулой "Я знаю край" и с этой рифмой "край - рай", став обобщенным образом Италии, полуденного рая и Аркадии, сыграла затем известную роль в формировании поэтического мифа Украйны-Авзонии. Причем именно на уровне этой рифменной и корневой ассоциации "края-рая".
Позже она была закреплена буквальным парафразом у А.К.Толстого

Ты знаешь край, где все обильем дышит,
Где реки льются чище серебра,
Где ветерок степной ковыль колышет,
В вишневых рощах тонут хутора,
Среди садов деревья гнутся долу
И до земли висит их плод тяжелый?... итд.

Но, кажется, "край", "рай", Украйна" и Песня Миньоны составили ряд еще прежде, чем все это это было проговорено в стихах о гетманском дворце в Батурине.
parisian

Поэтические воззрения славян на православие

протоирей Базаров о Жуковском
"Мне не раз приходилось беседовать с В.А.Ж. о подобных (церковных. - ИБ) предметах. Консервативный в своих верованиях, он любил осмыслить каждое действие, каждый обычай церковный. ... Помню, как-то раз мы разговаривали с ним о возможности распределения людей по воскресении по различным планетам, как вдруг он сам остановил себя словами: "...но об этом не следует рассуждать, когда церковь ничего не сказала об этом".
РС, 1901, февраль, с.293
parisian

Из истории российского мракобесия

1858. февр.10. от Фед.Ант.Бруни рассказ о повелении, данном ему изустно в 1850 году, разбить мраморную статую Вольтера, произведение ваятеля Goudon (1782), которая с его же портретом Даламберта и m-me Dubarry (Дианою) составляет одно из лучших украшений Эрмитажа. Бруни на другой же день перевез Вольтера тайком в Таврический дворец, где он и спасался до Апреля или Мая 1855, когда у ныне царствующего Государя исходатайствовано без малейшего труда разрешение возвратить статую на прежнее место.
<Дневник В.П.Титова>, РА, 1895, №1, с.110.
parisian

Словарное

Я неожиданно полюбила это дело, и мне жаль, что оно заканчивается.
Ну да, эта эпическое культурное предприятие заканчивается, и 6-й том Словаря "Русские писатели 1800-1917", по слухам, начинает верстаться.
Видимо, писать словарную статью про ВПЗР и словарную статью про какого-нибудь моего "нещастного Щастного" - это две разные истории. Но в моем случае есть дополнительная интрига: я про этих людей не знала прежде ничего, кроме имени (а иных и по имени не знала). И внезапно открывается человеческий сюжет, увлекательный как все человеческие сюжеты. При этом сюжет литературный, который неизбежно выходит на первый план в случае с ВПЗР, здесь по большей части "прикладной" (хотя все равно что-нибудь, да обнаруживается). Но вот история маленького человека в литературе, - такого, который всегда в чьей-то орбите, всегда как бы случайно оказывается "на гребне волны", а потом неизбежно пропадает "в этой бездне", помирает от провинциального идиотизма, как мой бедный Ф., женится на золотых приисках, как "Брамбеусов паж" Т-м-ф-в, пропадает в каких-то мелких волынских тяжбах и, похоже, жульничестве, как вот этот "нещастный Щастный". Ну или сдает экзамен по арабскому в присутствии Грибоедова, а потом, через 20 лет, подписывает Балта-Лиманскую конвенцию, из "архивного юноши", "педанта Вершнева" превращается в чистом виде - в "N. N. прекрасного человека", - это уже мой Титов-Полидори. Он кстати биографически идет след в след за Тютчевым, демонстрируя, чего в тех же ситуациях можно достичь (или потерять), будучи педантом и не имея в голове ничего такого, про что персонаж Египетских ночей (не Вершнев) говаривал "такая дрянь".
В общем это всегда история про Золушку и тыкву, хотя тыква иногда бывает куда весомее дурацкой туфельки.
А про тексты "словарных людей" я писала всего однажды. И то это скорее про жизнь, чем про литературу, хотя нет, про "человеческий документ".
А вообще это история про то, что "социальный лифт" в конце XVIII-го - нач. XIX-го назывался "естественное право", и как это работало (плохо!)

Случай жизни
parisian

Лубочная картинка

Я тут по производственной надобности читаю некий сборник с разборами стихов. Это тяжелое и местами болезненное (буквально) занятие.
Но иногда бывает, что со стихами как раз все должно быть легко... ан нет.
Вот известное стихотворение Сергея Стратановского "Лубочная картинка", которое некий добродетельный исследователь приводит в контексте статьи "Обводный канал в мифопоэтике С.С.", и анализирует, вернее, пересказывает (то, что МЛГ называл "аналитический парафраз") так: "только любовь и алкоголь спасают ... <лирического героя> от боли и тяжести жизни. ... ирония и лиризм связывают Нину ... с мифологемой Эроса".
Ну и все такое прочее из оперы про эрос-и-танатос.
А стишок, между тем, такой:

Лубочная картинка

И сквозь заборы и заводы
Шумят с рассветом поезда
Едет утром на заводы
Человек — пустяк природы
И дрожит сквозь непогоды
Близорукая звезда
Ночью Эрос, ночью Нина
Утром холод и завод
Неприглядная картина
Неприветливый народ
Будни жизни, бремя боли
Лишь у Нины дорогой
Ты в любви как в алкоголе
Обретаешь свет земной


Т.е. мы понимаем, откуда взялась эта Нина, и по каким поэтическим прописям эта картинка нарисована. Но все равно интересно, как там сквозь волнистые туманы от трактирной стойки и до одинокого пророка в немотствующей пустыне все это устроено.
parisian

Тайная история

а я начала читать Донну Тартт.
я начала сначала, с "Тайной истории".
не то чтобы я в совершенном упоении, упоение кончилось на первой сотне страниц, где-то на сцене с обсуждением греческих падежей и счастливым проникновением героя в "античный клуб". там, мне кажется, есть, как бы это помягче сказать ... "художественная неправда": как-то неубедительно выглядит история про крутых филологов-классиков, которые перебирают все имеющиеся в наличии падежи, указывающие на направление (или что там это было про Карфаген), пока тихо стоящий сзади робкий провинциал-дилетант вдруг не произнес волшебное слово "локатив".
не не суть.
суть в том, что пока я пребывала в упоении, я сформулировала для себя окончательные причины несчастного состояния современного русского романа и наоборот, благополучного состояния романа англоязычного итд. Все-таки классическое образование это такая штука, которая большие литературы удерживает от провалов и провисаний. Что-то есть такое в этих греческих падежах и цитатах из Аристотеля, - не в том смысле, что они должны непременно быть, а в том смысле, что без них нельзя.